Литература Дмитрия Емца

Дмитрий Емец — наш современник, профессиональный литератор. Наиболее известен, как автор книжных сериалов о приключениях Тани Гроттер и Мефодия Буслаева. Жанр книг — детско — тинейджерское «хулиганское» фентези.
Помимо этого Емец является автором качественных детских книг «Дракончик Пыхалка» и «приключения домовят». А так же фантастики для более раннего возраста, нежели книги о Гроттер и Буслаеве.
А так же, на сайте прозару, и в блоге модно обнаружить короткие рассказы, написанные в разное время.
Некоторые из них очень добротны и стоят того, чтобы их прочитать.

Литература Дмитрия Емца: 13 комментариев

  1. Проглотил я таки Буслаева, весело, а главное в весёлостях есть о чём подумать, эпигравы к главам вообще поражают. Побольше бы таких книг.

  2. Сегодня Дмитрий Емец опубликовал в своём дневнике ( http://www.liveinternet.ru/users/dmitrii_emets/post279827692/) следующие новости:
    " Четверг, 13 Июня 2013 г. 15:05
    Пятый ШНыр появится, думаю, в сентябре. Есть надежда на конец августа, но более реально сентябрь где-нибудь ближе к середине. Практика показывает, что лучше прибавить недели три к тому сроку, который намечен. Случаются накладки и задержки.
    Сейчас я пишу «Мефодий Буслаев. Ладья света».
    Если у вас есть какие-то прогнозы, можете оставлять их тут. Интересно, какая часть из них реально совпадет:)
    названия книг серии ШНыр («Школа ныряльщиков»):
    1. ШНыр. Пегас, лев и кентавр
    2. ШНыр. У входа нет выхода (= Триста лет и один день)
    3. ШНыр. Мост в чужую мечту
    4. ШНыр. Стрекоза второго шанса
    5. Название пока не согласовано:) Мое рабочее «Вторая гряда».

    Начала выходить новая серия с белыми «школьными» обложками — «Король хитрости», «Город динозавров», «Колесница призраков»."

  3. Господа форумчане! А вообще-то кому-то интересно? Кто-то читает? продолжать постить?

  4. миниатюры

    Три ноги за талант мысли в тряпочку о талантах и членовредителях
    Дмитрий Емец
    Жил-был человек молодой и приятный. И все у него было ничего: и женщины любили, и деньги умеренно водились, и не дурак был, да только сверлило его что-то.
    Грызло.
    «Это оттого, что таланта у меня нет, — говорил он себе. — Дай-ка я ногу променяю на талант! Без ноги еще туда-сюда жить можно, а без таланта…»
    И променял.
    Осталось у него две руки, одна нога и один талант.
    Пожил он некоторое время со своим талантом, а покою все равно нет. Мучает что-то, не дает спокойно жить…
    Променял другую ногу.
    И сделалось у него две руки, ни одной ноги и удвоенный талант. Женщины не любят, денег нет, работы нет – зато какой талантище. Им и греется. Да недолго грелся. Снова чувствует: не то. Сверлит, томит, сосет…
    Дурацкое дело не хитрое. Променял он руку на талант. Живет урод уродом, с одной рукой, зато с тремя талантами, высшими ценностями подпитывается. Стихи пишет, рисует, на восьми языках читает, симфонии сочиняет.
    Пожил он так пару лет, а потом как-то плюнул сгоряча: «Да ну вас всех!», махнул оставшейся рукой и ее тоже променял. Почти гений стал. Писать не может, рисовать не может, зато «Времена года» Чайковского до последней ноты высвистывает…
    Посвистел так недельку другую да и сгинул. Туловище променял, а оставшаяся голова от тяжести таланта под землю ушла. За уши не вытащишь.

    © Copyright: Дмитрий Емец, 2001
    Свидетельство о публикации №201121800007

  5. О сроке годности
    Дмитрий Емец
    Глр? Рукописи да, хорошие тексты — нет. С другой стороны, всплывают они не сразу, а тогда, когда это нужно. Созвучие всечеловечности. Единое в разном.
    * * *
    Скорость чтения не равна скорости письма. Автор пишет намного дольше, чем читатель просматривает с затяжным зацепом, поэтому часто те сцены, которые кажутся достаточными бывают излишне кратки, те же, которые при письме производят впечатление, оказываются в самый раз.
    * * *
    Можно ли сказать новое? Где свежак? Мысль? Идея? Новое в оттенках, искренности и глубине переживания. Новый сюжет необходим не больше, чем третий пол, поскольку даже ситуации реальной жизни скучно ограничены. В плане честности же литература еще только стоит в дверях. Искренности всечеловечной. Искренности мысли, без стирки грязного белья и публичного расчесывания болячек.
    * * *
    Потребность в логической ассоциации. Дефрагментированное упорядочивание извилин. Детская пирамидка – красный кружок самый большой, синий меньше, наверху желтый треугольник. Литературная пирамидка: поэзия (обратный отчет с треугольника) — романтическая проза — романтическая проза с выходом в реализм — реализм — усталость от тяжести крупных жанров – облегчающие конструкции модерна – экспериментирующие течения. Дальше река раздраивается: часть в экспериментальные жанры, часть в реализм, но, учитывая потребность читателя в замедлении, можно предугадать, где потоки сольются. Разумеется, в каждый отрезок есть писатели, работающие на стыке. Т.е. в век прозы — поэты, в век поэзии и бардов – кондовые реалисты, но они в загоне — спрос же на стремнине. Выживающий эксперимент. Угнаться за спросом нельзя – безуспешная попытка беллетристики. Можно предугадать спрос, оставшись собой и подготовившись к новой волне…
    Все в литературе повторяется, как стили в женской моде. Скоро будет спрос на хорошую спокойную прозу. В читателях — а это массово, прокатывается, как чихи в метро — потребность в самоосмыслении. Читатель не понимает себя, но хочет разобраться. Время, отраженное в истинном зеркале – без конечных потрясений и зашкаливших стихий.
    * * *
    Признано, что существует «золотой век» русской литературы. Это литература от Пушкина до Чехова. Старая шутка про шесть классиков, из которых по общему ограничению числа выскакивают то Лермонтов, то Некрасов. Необходимость дистанции. Тот, кто рядом, не гений. Единственным местом, куда не ходил Иисус, была Галилея.
    Но нельзя ориентироваться на прошлое. Культура, ориентированная на вчерашний день, мертвая как египетская или греческая. Эта культура словно признает, что времена ее взлета уже позади и в будущем она ничего от себя не ожидает и ограничивается ролью хранителя музейных редкостей, жалкими тенями былого.
    Осмысленная потребность в идеале. Так или иначе, а эта тумбочка, этот постаментик в душе все равно не будет пустовать. Пусть же на нее частицу «не» скучно как-то.
    * * *
    Сознание нуждается в вечных опорах, в непреложных ценностях. Сама возможность того, что то, что он любит и то, во что он верит, смертно и преходяще — кажется кощунственной. По отношению к мелкому, сиюминутному да, но не к тому, что свято.
    * * *
    Самое страшное открытие после того, что люди смертны.
    У каждого произведения, как у всякой жизни, есть свой срок годности. На обложке каждой книги, как на продуктах, можно писать: один год, десять лет, сто лет. Если не постареют мысли, мысли вообще долговечная штука, срок годности мысли — тысячелетия — постареет язык и книги придется переписывать другим языком, осовременивать или давать на каждой странице по сто пять сносок. Но тут стареют не мысль и не язык – обваливается все сразу.

    Газетная статья — 1 сутки;
    Журнальный материал – 1 месяц;
    Сельдь атлантическая в масле – см. дату на крышке;
    Любовный роман беллетристический – 3-5 лет;
    Любовный роман историко-беллетристический 5-25 лет;
    Боевик – 10-15 лет;
    Фантастика – 15-25 лет;
    Реалистическая повесть – 25 лет.

    Это не на классику – на рядовой продукт. Указанные сроки приблизительны – это так я их себе внутреннее ощущаю. Допускаю, что к каждой из этих цифр можно прибавить-отнять 5-10 лет. Те произведения, что живут меньше, обычно получают своего читателя сразу. Мотыльковость существования – его краткость и яркость – покеты в метро. Другие, менее массовых жанров, получают его распределенным во времени. Проблема в том, что классика стареет тоже – не стареют глаза, которыми мы на нее смотрим.
    Не стареет только то, что содержит некую общую правду.
    Все, что не имеет выхода на вечность, станет трупьем, если уже не стало.

    © Copyright: Дмитрий Емец, 2002
    Свидетельство о публикации №202011700047


  6. — Здесь яблоки и бананы. Бананы можете оставить. Они туповаты и ничего не поймут, а яблоки разрежьте и раздавите все семена! Ну же! Или сделайте это сами или развяжите мне руки.
    Немного помешкав, доктор по очереди разрезал яблоки и, вычистив из середины все семена, раздавил их на своем столе. Пациент пристально наблюдал за ним.
    — Очень хорошо! — сказал он. — Вы очень решительно это сделали, теперь они не подслушают. Семена у них — это органы чувств, без них они ничего не слышат и не осязают… Вы никогда не задумывались о том, что строение фруктового плода и овощного клубня напоминает человеческий мозг? Посмотрите на то же яблоко, и вы обнаружите два полушария, ту же сердцевину и тот же столб центральной нервной системы. Я долго изучал это сходство и пришел к выводу, что все дело тут в изначальной генетической программе клетки. Если углубиться в начало истории, то станет ясно, что фрукты и овощи — наши эволюционные братья, которые ненавидят нас так же сильно, как Каин ненавидел Авеля. И их ненависть можно понять, так как, используя плоды и клубни в пищу, мы пожираем мыслящие клеточные существа, почти не уступающие нам!
    — Прямо-таки почти не уступающие! — не выдержав, перебил доктор.
    — Уверяю вас, что так оно и есть! Возможно, в чем-то они даже превосходят нас, особенно если взять в расчет, что жизнь их намного более скоротечна. Уверен, проживи яблоко или груша не три-четыре месяца — а десять-пятнадцать лет, оно превзошло бы любого земного гения!
    Доктор взялся было за ручку, чтобы что-то записать в карту, но ничего не записал, а лишь стал машинально чертить что-то на полях.
    — Должен признать, что выдвинутая вами гипотеза весьма необычна. Признаться, мне чего только не приходилось слышать, но нелепое утверждение, что растения могут мыслить…
    — Не растения вообще, а именно овощи и фрукты! — поправил пациент. — Лиственные неплодовые деревья, водоросли, трава не в счет. Они не наделены личностью, а их семена не излучают микроволн.
    — И что же это за микроволны? — с легкой улыбкой поинтересовался Баранников.
    — Переменные тепловые и инфракрасные волны слабой интенсивности. С их помощью плоды общаются между собой и плетут свои заговоры, свои мерзкие козни! Они служат им речью так же, как нам колебания воздуха.
    Коптин замолчал и сглотнул слюну. Доктор вежливо смотрел на него, ожидая продолжения.
    — Вы, наверное, хотите узнать, как я до всего этого дошёл? — продолжал сумасшедший. — Дойти было несложно. Эти инфракрасные волны отмечали многие ученые, но они считали их излучением, которое исходит от всякого материального тела. Ну там, процессы клеточного метаболизма, расщепление, отражение света и все такое прочее. Я первым предположил, что эти волны на самом деле речь растений и расшифровал их.
    — Довольно смело. И как же вам пришло в голову такое предположение?
    — Случайно. Я поставил опыт сразу на нескольких яблоках, помещенных в один лабораторный сосуд. Меня удивило то, что яблоки излучали микроволны по очереди, то есть как будто переговаривались между собой. В то время, как одно яблоко излучало, остальные держали инфрапаузу. Согласитесь, это само по себе невероятно. Я человек занудный и упорный, и не признаю неразрешенных загадок. Я стал изучать эту проблему вполную, ставил опыт за опытом и вскоре мне удалось вычленить определенные комбинации частот… Я стал копать дальше, загрузил частоты в компьютер, сделал несколько смелых допущений и через полгода… я знаю, в это трудно поверить… я уже понимал речь яблок. Дальше больше: оказалось, что разумны не только яблоки, но и почти все фрукты: бананы, груши, сливы, инжир, персики. Их языки отличаются, но не так сильно, как у людей. Зная один язык, можно очень быстро освоить другие. После фруктов я взялся за овощи и тоже обнаружил, что они разумны, хотя находятся на куда более низкой стадии эволюции…
    В дверь заглянул курчавый санитар, но Баранников досадливо махнул ему рукой, и голова санитара исчезла. Коптин вопросительно оглянулся и прервался.
    — А? Что? — рассеянно спросил он.
    — Не обращайте внимания. Вы сравнивали овощи и фрукты и рассказывали, что освоили их язык… — терпеливо напомнил доктор.
    — Да, так всё и было. Я накупил фруктов, овощей, наростил у компьютера оперативную память, засел у себя в лаборатории — по счастью, меня никто не тревожил, и несколько месяцев подряд вслушивался в их речь.
    — Вы с кем-нибудь делились результатами своих исследований? С коллегами, с друзьями?
    Коптин понурился.
    — Первое время показывал, но потом бросил. Бесполезно. Я же говорил, что расшифровывая импульсы, я сделал несколько смелых допущений — почти прозрений, которые никак не подтверждаются научно: ни логикой, ни формулами. А то, что не подтверждено формулами, для науки лишь гипотеза.
    — А записи ваших перехватов не производили на них впечатления?
    Коптин скривился.
    — Увы! В перехваченных мною разговорах не было ничего примечательного. В основном это были дрязги, мелочные сплетни или пустая болтовня про то, кто как следит за кожурой, какой пестик связался с какой тычинкой, кого съели и кого проточил червяк. Впрочем, я понимал, что делая случайные забросы, трудно набрести на что-то интересное: ведь и люди далеко не всегда говорят о научных открытиях, религии или искусстве, чаще они болтают о всякой ерунде.
    Зазвонил телефон. Доктор Баранников дал ему один или два раза звякнуть, а потом, подняв трубку, вновь положил ее.
    — Всё, что вы говорите, очень интересно, но я не понимаю, как из этого вытекает, что человечеству грозит уничтожение? — спросил он.
    Сумасшедший наклонился к нему и прошептал:
    — Я узнал об этом случайно. Пять дней назад я подслушал разговор двух апельсинов. Они обсуждали подготовку плана “У” и очень горячились.
    Доктор поднял брови.
    — Какого плана “У”?
    — План “У” — план уничтожения всех биологических видов Земли и прихода им на смену ботанических видов.
    Доктор легонько приствистнул.
    — Ну и масштаб у вас, батенька! С какой стати фрукты станут это делать?
    — Как я понял, дело тут в жизненном пространстве. Растениям нужна почва, чтобы пускать в нее корни, нужен кислород и регулярный, предсказуемый климат. Нас, людей, они ненавидят, люто ненавидят, даже на уровне обыденного сознания. Мы мало того, что отбираем у них почву, но и занимаемся селекционными мутациями — другими словами, делаем из них уродов, которых потом пожираем. Уже этого одного достаточно, чтобы раз и навсегда, не испытывая угрызений совести (тем более, что совести в нашем понимании у них нет и быть не может), освободить от нас планету.
    Чувствуя, что он и сам невольно заражается убежденностью сумасшедшего, Баранников покачал головой.
    — И что, вы считаете, овощи и фрукты действительно способны взять верх? — спросил он.
    — Боюсь, что да. У овощей и фруктов строгая иерархия. Существуют кланы и касты с жесткими границами, которые никогда не переступают. Высшая каста — помидоры, яблоки и груши. Это аристократия. Они мозговой центр — ученые, дипломаты, офицеры. Они распоряжаются всем. Апельсины, мандарины, лимоны и некоторые другие цитрусовые — среднее звено. Это чиновники, фельдфебели, распорядители, младшее офицерство, судейские, милиция. Разумеется, профессии я называю по аналогии с человеческими, у них же всё несколько иначе. Крайнее звено цепи — это овощи: морковь, картофель, капуста, редис и другие. Овощи образцовые исполнители: боевики, солдаты, чернорабочие — короче, низ пирамиды. Разум у них не развивается дальше определенного уровня, а главная добродетель — способность беспрекословно выполнять приказы. Что же касается травы, лиственных деревьев и прочих “неразумных” растений, то они, по мнению высших каст, нужны для того лишь, чтобы унаваживать землю.
    Подперев голову рукой, доктор хмыкнул.
    — Какая у вас, однако, непогрешимая логика! И как же растения думают уничтожить людей? В атаку они, что ли, пойдут, в штыки?
    Коптин возбужденно зашевелил руками под смирительной рубашкой.
    — В штыки? Исключено! Способность растений к движению ограничена, но двигаться им и не потребуется, — сказал он. — Все крупные чиновники, члены правительств, министры обороны, даже президенты уже инфицированы медленными ядами, которые выделяют свежие сырые фрукты, которые они едят. Эти яды не тестируются и никак не дают о себе знать, но ровно через неделю, час в час, они проникнут в кровь. Прежде чем люди опомнятся, не останется в живых не останется ни одной мало-мальски значительной фигуры. Это приведет к хаосу: отключатся электричество, газ, телевидение, начнется хаос. И тут, в пламени анархии, в ход пойдут боевики — картофель, лук, капуста и прочие. Они будут жертвовать своей жизнью, и каждый их грамм будет пропитан ядом. Восстанут грибы, восстанут жгутиковые. Начнутся эпидемии.
    — Теория паразитариев? — вспомнил доктор.
    — Именно. Биологические виды, по сути, паразитируют на ботанических, питаясь ими, в то время как те получают энергию из элементарных составляющих: микроэлементов, воды и света. Биологические виды не могут существовать без ботанических.
    Баранников озабоченно потрогал свою щеку.
    — И что, по вашему мнению, растения сумели сохранить свой заговор в тайне от людей? Никто из них до сих пор не проговорился, ну, кроме этих апельсинов, разумеется?
    Коптин нахмурился.
    — Вы шутите, доктор, каким образом? Чтобы понимать их речь, нужен шифровальный код, который есть только у меня. Кроме того, они идут единым фронтом. Их личности унифицированны, а желания сходны. Среди них нет и не может быть предателей. Этим они отличаются от нас, от людей. У нас предатели, я уверен, найдутся.
    — Крайне любопытно! — сказал доктор. — И что же вы предлагаете делать? Как можно бороться с этой… э-э… угрозой?
    Глаза пациента засверкали гневным огнем.
    — План у меня есть. Первым делом необходимо немедленно создать единую мировую комиссию по борьбе с этим недугом. Разумеется, теперешние правительства уже не спасти — они отравлены, но можно же создать резервные составы! Далее нужно срочно вывести из употребления все сырые овощи и фрукты. Не должно быть съедено ни одного сырого плода! В качестве третьего шага необходимо уничтожить все крупные овощехранилища и склады, особенно те, на которых хранятся фрукты.
    — Почему фрукты?
    — Я же говорил, именно они правят бал. Без фруктов овощи не способны на самостоятельное выступление. Они слишком тупы и неразвиты. Нужно разобщить их, сделать как можно менее опасными. Если какие-то овощные склады не будут уничтожены, необходимо оградить их друг от друга хотя бы тонким слоем фольги. Я проверял, через фольгу они не смогут общаться. В крайнем случае поможет горячее консервирование. Вареные плоды, я проводил анализы, можно безопасно употреблять в пищу. Кроме этого, нужно немедленно начать работы по деградирующей селекции овощей и фруктов.
    Внезапно лицо сумасшедшего приобрело заговорщицкое выражение, и он наклонился к столу так, что его лицо и лицо доктора почти соприкоснулись.
    — Только одного я до сих пор не понял! Может быть, самого главного! — прошептал Коптин.
    — Чего же?
    — Как я сказал, у овощей и фруктов строгая иерархия, основанная на безоговорочном подчинении. Низ пирамиды мне известен, середина тоже, но вот кто на самой верхушке? До сих пор я был уверен, что яблоки, а теперь думаю: вдруг нет? Вдруг есть еще какой-то вид, чертовски разумный, даже гениальный, который это всё спланировал? Что это за вид? Кто всем руководит?
    — Хм… И у вас, конечно, есть предположения, кто это может быть? — с улыбкой спросил доктор.
    — В том-то и дело, что нет. Мои исследования пока в начальной стадии.
    Баранников встал и потянулся. Всё, что ему было нужно для постановки диагноза, он уже узнал. Типичная шизофрения, отягченная маниакальным бредом.
    — Очень жаль, что это вам неизвестно. Я вот что подумал: может, вам пока пойти в палату и как следует отдохнуть? Заодно вы подумаете над этой загадкой, — дружелюбно сказал он и протянул руку к кнопке вызова санитара.
    Лицо пациента побледнело. Он всё понял.
    — Нет! — закричал он. — Умоляю! Я не сумасшедший! Давайте дововоримся: я признаю, что всё то, что я рассказал — полный бред, неудачная шутка, вымысел. Я во все это не верю! В этом случае вы меня отпустите?
    Баранников покачал головой.
    — Исключено. Я не имею права это сделать, хоть бы вы и действительно были нормальны. Мы понаблюдаем за процессом… э-э… вашего восстановления, проведем курс, и, если всё пройдет без осложнений, вас выпустят.
    — Когда? — почти застонал Коптин.
    Доктор изучающе взглянул на него.
    — Ну, может, через месяц или через два. Даже при самом благоприятном прогнозе раньше чем через пять недель я ничего не смогу для вас сделать.
    — Идиот! Ты не понимаешь, что делаешь! Ты уничтожишь человечество!
    С громким воплем пациент вскочил и бросился на доктора, пытаясь выпутаться из смирительной рубашки. Баранников нажал на кнопку. Вбежали курчавый санитар и с ним еще один, лысеватый, с шеей бывшего борца-классика. Они подхватили извивающегося Коптина и понесли его из приемного отделения в лечебное, отделенное железной дверью.
    — Успокаивающий укол! В отдельную палату и установите постоянное дежурство! — распорядился доктор, задумчиво постукивая пальцами по столу.
    Оставшись в одиночестве, доктор Баранников повел себя довольно странно. Он направился в свой кабинет и заперся в нем, оставив ключ в двери. Затем он подошел к зеркалу, озабоченно потрогал свое лицо и одним энергичным рывком сдернул его с себя. Лицо оказалось искусственной маской, под которой скрывался средних размеров арбуз.

    © Copyright: Дмитрий Емец, 2001
    Свидетельство о публикации №201120400107

  7. Источник: проза.ру
    Юмористическая Проза

    Дмитрий Емец
    Я ВСЕ ЗНАЮ!

    — Доктор, просыпайтесь!
    Зевая, доктор Баранников присел на кушетке. Перед ним стоял высокий курчавый санитар из приемного отделения.
    — Нового психа привезли! — сообщил он.
    — Ну и что? Нельзя было подождать до утра?
    — Этот не совсем обычный. Вроде какой-то ученый. Требует, чтобы к нему пришел главный врач. Я сказал, что главного нет, и тогда он стал требовать дежурного.
    Доктор Баранников подошел к зеркалу и, внимательно глядя в него, провел руками по лицу, разглаживая складки.
    — Очередной параноик, — сказал он. — А кто он такой?
    — Я же говорю, ученый какой-то. То ли доцент, то ли профессор. Фамилия Коптин. Поймали на телевидении, пытался прорваться в студию прямого эфира. Когда его задерживали, укусил милиционера и еще кого-то там, — сказал санитар.
    Большие светящиеся часы приемного отделения показывали без пяти три. Доставленный пациент, маленький взлохмаченный человек с кровоподтеком на правой скуле, сидел на стуле. Он был в смирительной рубашке. Стоящий рядом молодой милиционер с интересом разглядывал ее связанные рукава.
    Увидев доктора Баранникова, пациент нетерпеливо вскочил.
    — Вы дежурный врач? Наконец-то вы пришли! Я совершенно нормален! Прикажите санитарам развязать меня! — крикнул он.
    — У нас все нормальны. Сядьте на стул! Во всем разберемся!
    — Я доктор наук Коптин! Вы не имеете права держать меня здесь! Я буду жаловаться! Я совершенно здоров!
    Баранников поморщился. Все душевнобольные считают себя здоровыми. Именно поэтому в психиатрических клиниках устанавливают решетки и небьющиеся стекла.
    — Мне можно идти? — спросил милиционер. — Распишитесь, пожалуйста, здесь!
    Взяв бумагу, милиционер удалился. Человек в смирительной рубашке проводил его взглядом.
    — Ну и что дальше? — устало спросил он.
    Не отвечая, Баранников сел за стол и взглянул на копию протокола задержания, к которому было подколото направление на психиатрическую экспертизу.
    — Зачем вам нужно было в эфирную студию? Вы не отдавали себя отчета, к чему это приведёт и где вы окажетесь? — спросил он.
    Пациент неуютно пошевелился в смирительной рубашке.
    — Я знал, на какой риск я иду, но хотел предупредить как можно больше людей. Два дня назад я просил предоставить мне эфир, но эти олухи отказали! Болваны, скоро они обо всем пожалеют!
    — Вы угрожаете кому-нибудь конкретно? — быстро спросил доктор, бросая на пациента проницательный взгляд поверх бумаг.
    Коптин отрицательно замотал головой.
    — С чего вы это взяли? Я ученый. Я вообще не склонен к насилию.
    — А из сопроводительного протокола следует, что склонны. При задержании вы укусили старшего сержанта В.Морденко за руку и нанесли оскорбление действием ассистенту режиссера… э-э… фамилия неразборчиво.
    — Какому еще ассистенту? А, это, наверное, тот парень, которому я оторвал пуговицу на воротнике. Вот уж не знал, что это считается оскорблением действием, — удивился пациент.
    — Видите, сами сознаетесь! — веско сказал доктор.
    — Подумаешь, оторвал пуговицу. Надеюсь, для вас не секрет, как у нас задерживают? Дубинкой по шее, пистолетом по скуле. Естественно, что меня это возмутило, и я стал сопротивляться. Но из этого не следует, что я опасен.
    Просмотрев протокол, Баранников отложил его.
    — Вы ученый? — спросил он.
    — Доктор биологических наук. Старший научный сотрудник института растениеводства имени Мичурина, — с гордостью сказал Коптин.
    — И вы работали… э-э… до последнего времени?
    Лицо Коптина побурело. Доктору был знаком этот холерический тип — маленькие полнокровные мужчины, нервные, быстро выходящие из себя и, по большому счету, более других склонные к психическим нарушениям.
    — Что? Вы намекаете, что меня могли вышвырнуть, потому что я чокнутый?
    — Я ни на что не намекаю. Я просто спрашиваю. Это вы делаете выводы.
    — Вы спрашиваете? — вскипел ученый. — Слышали бы вы только свой тон! Вы привыкли иметь дело с психами, а не с нормальными людьми! Это вам так не пройдет! Да знаете, кто вы такой? Идиот! Хам! Болван!
    И Коптин разразился потоком брани. Доктор терпеливо ждал, пока он спустит пар. Наконец пациент обессиленно умолк.
    — Ладно, задавайте ваши вопросы и покончим с этим, — сказал он.
    Баранников открыл лист поступления.
    — Вы не пьете? Нет? Состоите на учете в наркологическом или психиатрическом диспансерах? Кто-нибудь из ваших родных был склонен к алкоголизму? К помешательству?
    Коптин снова начал краснеть, но сдержался.
    — Нет, — сказал он.
    — Учтите, скрывать бесполезно, всё равно будут сделаны запросы, — предупредил доктор.
    Сидевший напротив мужчина неожиданно хмыкнул, и на его лице отразилось нечто вроде злорадства.
    — Делайте какие угодно запросы. Все равно вы не получите на них ответы, — сказал он.
    — Почему? — удивился доктор.
    — Потому что, если ничего не предпринять, человечеству осталось существовать ровно неделю. А потом всё! Занавес!
    “Если написать в карте “маниакальный бред”, никто не оспорит этот диагноз,” — деловито подумал Бараннников.
    — Не могли бы вы рассказать об всем подробнее? — попросил он.
    Больной недоверчиво усмехнулся.
    — Вы уверены, что сможете правильно воспринять то, что я вам скажу? Или всё это нужно лишь затем, чтобы засадить меня в психушку?
    — У нас нет плана по психиатрическим больным. Если вы убедите меня, что здоровы, я не стану вас здесь держать, — пообещал Баранников.
    Пациент испытующе взглянул на него и, видимо, решился.
    — Хорошо, я расскажу! Считаю своим долгом рассказать. Но если вы мне не поверите, то пеняйте на себя. Мне не страшно очутиться в психушке, потому что скоро не будет ни психушек, ни городов, ни людей — вообще ничего.
    — И что же ждет нашу Землю? Вторжение инопланетян? — иронично поинтересовался Баранников.
    — Вторжение инопланетян? Нет, не думаю. Во всяком случае не в ближайшее время. Наш враг куда ближе. Говоря другими словами, он всегда был рядом с нами. Я знаю, что нашу планету захватят, и произойдет это через неделю. Возможно, днем позже или днем раньше, хотя я не думаю, что они изменят свои планы.
    — И кто же нас захватит? Американцы?
    — Нет, американцы пострадают вместе с нами, — покачал головой Коптин и, понизив голос, прошептал: — Нас захватят овощи и фрукты!
    От неожиданности Баранников подался вперед, а потом расхохотался.
    — Вы серьезно? Фрукты и овощи? А почему не насекомые?
    Пациент посмотрел на него почти с ненавистью, и доктор сразу перестал улыбаться.
    — Простите, я не хотел, — извинился он.
    — Ничего. Вы не первый. Они тоже смеялись.
    — Кто они?
    — В министерстве обороны, в ФСБ, в министерстве по чрезвычайным ситуациям и других подобных ведомствах. Болваны! Посмеялись, даже не выслушали меня и выставили за дверь. Никто даже не посмотрел мои выкладки.
    Баранников поднял на него глаза.
    — Вот как? У вас есть и выкладки?
    — Целая тетрадь. У меня ее забрали в милиции. Умоляю, позвоните им, пусть мне ее вернут. Она в единственном экземпляре.
    — Сейчас там все спят. Я позвоню утром, — пообещал доктор. — А пока давайте так, без выкладок.
    Коптин исподлобья взглянул на него.
    — Я надеюсь, вы поймете. Это не бред сумасшедшего, это факты. Я очень надеюсь, что вы поверите.
    Поняв, что рассказ будет долгим, Баранников жестом отослал скучающего санитара. Пациент же, прежде чем начать говорить, оглядел приемный покой.
    — Что у вас в холодильнике? — подозрительно спросил он.
    — Лекарства. Ампулы, — не удивляясь, ответил доктор.
    — И всё? — с особой настойчивостью спросил Коптин.
    — Не знаю. Наверное, всё.
    — А фруктов или овощей в нем нет?
    — Может быть, и есть. Родные иногда приносят для передачи.
    Глаза пациента зажглись особым огнем.
    — Откройте холодильник! — потребовал он, вскакивая.
    Поняв, что спорить бесполезно, Баранников подошел к холодильнику и открыл его. Коптин придирчиво оглядел все полки.

  8. ***
    Бывают семьи для одного, двоих, пятерых, семьи ни для кого. Это была семья для троих: матери и двух сыновей — двадцати и двадцати четырех лет. Зинаида Валерьевна, Георгий и Гриша.
    В силу того закона, что все природные валентности должны быть заполнены, некогда существовал у них и отец — верткий, легкий, с удивительным для выпивохи носом — тонким, белым, словно алебастровым. На остальном лице — синеватом, с прожилками и географическими сетками капилляров — нос смотрелся элементом чужеродным и заимствованным. Отец был не без талантов: хватался то за палитру, то за гитару, играл в самодеятельном театре. Много талантов — непосильный груз. Лучше иметь один талант или не иметь вовсе. Кончилось все очень предсказуемо: кто-то из собутыльников, так и не дознались кто, избил его и бросил пьяного на морозе.
    Скорее всего, умер Шилко-старший не от побоев, довольно слабых с учетом жилистой его выносливости, а просто лежал на спине, рассматривая сизые тучи, просверленные охровой точкой луны. Так спиной к земле, лицом к небу и замерз. О том, посещали ли его перед смертью значительные мысли, эдак о сущности бытия, история умалчивает. Да только навряд ли, и не потому, что он был глуп: просто всегда, когда хочешь думать о великом, думаешь о ерунде.
    Известие о смерти отца было встречено в доме с непривычным изумлением: должно быть потому, что смерть была бестолковая. Мать вначале не поверила, что он умер — думала деньги выпрашивают на выпивку и даже брякнула: “Ага, умрет он, сволочь! Дожешься!”
    Дети — Гришке — тогда было восемь, Гошке восемь плюс четыре — сперва озадачились, а потом побежали в отцовскую комнату делить его вещи и, главным образом, похабные фотографии — с матерью они несколько лет уже жили врозь. Вначале старший побежал — Гошка, а за ним и младший Гриша — но тот просто из чувства обычной братской конкуренции. В фотографиях у него необходимости еще не было. У Шилко-старшего в комнате обреталось много совершенно дурацких, ненужных, но особенно притягательных вещей — игра с волком, ловящим куриные яйца, шашки, новые почти карты и нож. Нож был не финка, но хороший: когда его бросали в дверь — втыкался всегда очень правильно и глубоко. Были еще стеклянные, холодной тяжестью налитые шарики — один разбился при дележе.
    Мать была обычная русская женщина. Хотя нет, обычных людей не бывает. Бывают незаметные. Мать была незаметная. Маленькая, по-воробьиному взъерошенная, по-воробьиному бестолковая. Даже нос у нее был птичий и детям она говорила, когда маленькие были: “Поцелуй мамулю в клювик!” Женщина-воробей. И по школе прыгала также — полубоком. Работала учительницей домоводства. Пирожки, двойная строчка, выкройки на газетах… В плане прокорма хорошая работа, особенно когда проходили выпечку пирогов и кексов.
    Гришка был в мать — такой же мягкобокий, гладкоплечий, с той же суетой в движениях, с той же ладной, немужской совсем грацией. Старший — Гошка — пошел в отца, жилистый, нервный, рано, едва ли не в двадцать лет уже плешивый.
    Но отец был идеалист, а Гошка был жулик, причем жулик неудачливый, с завалом в идеализм. И наркоман, с трехлетним уже стажем. По этой причине таскал из дома что придется. Тостер из кухни, видеомагнитофон, у матери кольцо обручальное. Только у младшего брата не воровал, чуял безошибочно: тот не спустит. У Гришки с детства осталось не давать себя в обиду. Правда, тогда он железки всякие хватал, палки, клюшки, зажмуривался и начинал быстро махать. Бестолково махал, но неостановимо. Его и в школе дразнили “псих”. Психом быть неприятно, но выгодно. Брат его за это уважал. Он сам был такой — тощий, но задорный.
    Гошка был уже под судом. За сбыт краденого. Пожалели на первый раз, дали три года условно. Мать его лечила очень капитально: кровь прогоняли через фильтр, давали что-то глотать, крутили перед глазами шарик, при виде которого Гошка начинал неостановимо ржать. Он месяц продержался, а потом снова стал колоться и сбывать. Сам брат не крал — кишка была тонка — только спускал через рынок и в комиссионках то, что воровали его приятели и приятели его приятелей. Сбывать самому было опаснее, чем отдавать перекупщику, но тот платил смешные деньги. Чаще же и денег не давал — таблетками расплачивался и уколами, гад…
    * * *
    Гошка объявился ночью, около часа. Открыл дверь своим ключом. До этого он два дня не ночевал дома. Мать сидела на кухне на табуретке и раскачивалась. Она уже пережила деятельный период беготни, звонков кому придется. Ее выслушивали сочувственно, но как-то отрешенно: чужое горе заразно, от него выгоднее отстраниться.
    Георгий — Гошка — не очень удивился. Он мало чему удивлялся: не тот бы человек.
    — Вот козлы, — сказал он. — Ну, ничего, мать. Фотки сличат и выпустят. Мои в деле есть, а у него рожа другая… Значит, все-таки лоханулся, придурок.
    Придурком Гошка назвал не брата, а другого, из-за которого все и затеялось. Дело было очень простое и неказистое. Один его приятель — скорее приятель приятеля, ну да это неважно — разбил ночью в машине стекло, снял паршивенькую корейскую панель “Эл-Джи” и взял с заднего сидения вельветовую куртку. Отошел метров на триста, а потом вернулся — решил еще пошарить, тем более, что машина не завыла. А хозяин, оказывается, в окно все видел. Только пока в штанах путался, соседа звал, по лестнице прыгал — подзадержался. Так что возвращение оказалось очень кстати: хозяин с соседом даже опешили от такой наглости. Попинав незадачливого вора, пока не устали, его на той же машине с разбитым стеклом отвезли в ментуру. Там его снова обработали, но уже не так капитально, потому что парня стало ломать. В ломке он рассказал все, что знал, продиктовал адреса и улегся в зарешеченую палату лечиться от гепатита.
    — Вот дурак! Зачем он во второй раз вернулся? — воскликнула мать.
    Гошка передернул плечами. Он был философ и не искал объясний уже свершившемуся.
    С возвращением старшего у матери наступил второй период оживления: спать она не могла, ждала утра, чтобы вызволять Гришку. Ждать спокойно было не в ее воробьиных привычках: она стала ожесточенно мыть посуду, потом полы, потом подоконники. Гошка наблюдал.
    — У нас больше нет ничего грязного? — спросила мать.
    — Я откуда знаю? Вроде, ничего.
    — Ночевать-то не здесь будешь?
    — Не-а.
    — А где?
    — Да там у одного…
    — Это у плоского такого? — мать провела вдоль своего лица ладонью. Она удивительно умела передразнивать.
    — Ага. Такой, — усмехнулся Гошка.
    Его всегда удивляло, как мать догадывались, что за “один” и что за “другой” — хотя он ей никогда ни о ком не рассказывал и имен не называл.
    Через час Гошка ушел и больше домой не приходил.
    А мать, дождавшись восьми, отправилась вытаскивать младшего. К Гришке ее не пустили, сказали, чтобы ждала следователя и с ним разбиралась. Она его прождала до обеда, а когда дождалась, тот сообщил, что передал дела другому. Его, мол, отзывают на усиление. Назвал фамилию, то ли Панкратов, то ли Панкратьев: “Обращайтесь теперь к нему”.
    Когда мать вернулась, у квартиры стояли три милиционера, совсем еще зеленые, один, самый бойкий, даже с угрями на лице. Бедняга их, видно, давил, а они под кожу уходили, красными такими блинками. Милиционеры в сотый раз уже звонили и прислушивались: все им мерещилось, что кто-то ходит. Ходил кот.
    Увидев мать, милиционеры стали наскакивать на нее с петушиным задором, но она была такой пепельной и безразличной к наскокам, что они вскоре угомонились.
    Эти молоденькие, особенно тот, с блинками, самый дотошный, долго интересовались, где ее старший, рылись в бумагах, искали записные книжки — их у Гошки никогда не было. “Ничего не знаю. Дома не ночует. Не знаю!” — не прислушиваясь к вопросам, повторяла мать.
    Тогда они стали звонить кому-то по телефону (рация в квартире не тянула) и отчитываться. Мать сообразила, что начальство вроде собиралось посадить этих троих в засаду, но как бы не до конца хотело, а так, неопределенно. То ли людей не было, то ли дело пустяковое. И эти молодые тоже не хотели сидеть, отнекивались и мычали в трубку. Отмычались и ушли.
    А потом вообще уже не приходили, а только звонили и спрашивали Гошку разными голосами — первый раз женщина звонила, другой раз парень. Вроде друзья. Но мать как-то сразу просекала: была не дура — и отвечала то же самое: ничего не знаю.
    Тому, что ее старшего искали, мать по-своему была даже рада: значит, там просекли, что взяли не того. А если просекли, то Гришку отпустят.
    Но прошел день, другой, третий, а он всё сидел. К следователю мать все никак не могла пробиться, а в прокуратуре было такое столпотворение, что мать почуяла сердцем: не будет толку. Но заявление все же подала и штампа на ней добилась: советовали знающие люди.
    Наконец мать прорвалась и к следователю. Робко толкнула красную дверь с блестящими пупырышками. Перед окном у сейфа сидел лысеватый дядька средних лет. Жилистый, очень собранный, конкретный. Сидел и писал что-то с явным усилием, будто гвоздем царапал на блестящей крышке парты. Писал не только рукой, но и лицом, бровями, губами. Старался.
    — Читать не умеете? Свидетельские в соседней, — сказал он, не отрываясь.
    — Я не “свидетельские”.
    — А чего?
    — Я мать Шилко. Григория Шилко.
    Следователь поднял голову и посмотрел на мать. У него было красное пористое лицо и белые ресницы. Простое такое, совсем никакое лицо. Встреться такое на улице или в транспорте — проскользнуло бы мимо памяти, как мокрый обмылок между пальцев.
    — А-а, — сказал следователь.
    Мать приготовилась долго объяснять и начала уже, но следователь оборвал ее:
    — Не надо. Мать, говоришь, его?.. Знаю, что не он, но не выпущу.
    — Как не выпустишь? — мать привалилась спиной к стене. Опешила.
    Следователь встал — не резко так, и сказал:
    — Давай по порядку. Твой сын знал, что брат укрывает? Знал. Ты не знала? Знала. И что вы сделали? Сообщили? Предотвратили? Вот и расхлебывайте сами свое дерьмо. Я не собираюсь. Пускай теперь сидит, раз взяли. Ясненько?
    Мать подалась вперед. Она поняла только одно: этот с белыми ресницами хочет отобрать у нее обоих сыновей и возненавидела его так, что если бы можно было изрезать его на мелкие кусочки тяжелыми портновскими ножницами — изрезала бы.
    — Не имеете права держать.
    Следователь удовлетворенно кивнул. Видно, не первый раз слышал.
    — Жаловаться будешь, мать?
    — Буду.
    — Давай жалуйся, чего встала? Сейчас и жалуйся! — белесый услужливо подвинул звякнувший телефон. — Вот и номера: прокуратура, суд… Да только…
    В руках следователя появилась папка из серого картона. Новая и совсем тонкая. Папка открылась, и картонная серость на столе удвоилась.
    — Вот смотри… Имеется свидетельство, что он — младший твой — принимал от последственного Рубахина Н.В., 1971 г.р., телевизор “Сони”, диагональ пятнадцать, серийный номер такой-то… для передачи брату, имея ясное представление о криминальном происхождении телевизора. Подпись твоего сына — вот она — подтверждает факт…
    Воробей в матери ожил, как всегда в минуты волнения. Два полпрыжка к столу, полпрыжка назад. Схватить бумагу, порвать… Нельзя.
    — Да как же… он же разве…
    Следователь хлопнул ладонью по столешнице. Несильно хлопнул, но отработанно. Телефон звякнул. Мать вздрогнула.
    — Короче, слушай, мать: больше повторять не буду. Не в игрушки играем. Сдашь старшего — получишь младшего. Не сдашь — будет сидеть дальше. Парень податливый — много накрутить можно. Да не только накрутить — сама думай.
    Каким внутренним чутьем мать просекла, что кричать бесполезно, плакать тоже. Следователь был не страшный, но внутренне собранный, тяжелый. Человек-ядерцо.
    — Дома не ночует, не звонит. Вот и вчера заходил ваш товарищ, — запричитала она.
    — Врешь, мать. Ну ври… Только там ври, в коридоре.
    Следователь кивнул матери на дверь, сел и стал писать.
    Тогда мать быстро, неумело, опустилась на колени и стала кланяться. Зачем? Сама не знала. Только поняла вдруг, что стоит на коленях. И сама в глубине удивилась: откуда взялись эти поклоны, ведь в церковь-то сроду не ходила.
    Следователь коротко посмотрел и отвернулся. Видно, и к этому привык. Мать стала плакать, потом спросила:
    — А сколько сидеть-то?
    Это был уже торг. Почти сговор. Сговор двоих во имя третьего предать четвертого.
    — Так… — следователь деловито заглянул в папку. — У него уже три есть. Условно. Ну еще четыре дадут, за рецедив. Считай, мать: семь, но по факту лет пять. При хорошем поведении года четыре. И если сам придет — тоже зачтется.
    Белесые ресницы пытливо моргали. Они ждали, очень довольные собой. И мать это поняла.
    — Значит, сына тебе привести, говоришь? Зачтется, говоришь, да?
    — Зачтется, мать, зачтется.
    Она шагнула к столу, откинулась и неумело плюнула. Плевок упал почти отвесно, попав между папкой и телефоном. Потом мать повернулась и вышла.
    Следователь схватился было за трубку, но передумал. Вместо этого вытащил из корзины скомканный лист и аккуратно, начиная от краев, вытер плевок. Потом взял еще один лист и промокнул насухо, пока не остался доволен.
    * * *
    Через два дня мать вновь пришла к следователю, за рукав, почти насильно, волоча за собой старшего. Нашла у того плосколицего.
    — На, жри мясо! На!
    Младшего брата выпустили сразу, как посадили старшего. Гришка несколько дней пролежал на диване носом в подушку, а потом отлежался и стал жить дальше. Мать тоже живет дальше: все так же прыгает воробьем. Вот только пирожки у нее пригорают, чего раньше не было – ну да это мало ли почему может быть. Ну да сколько веток не ломай – всякая по-своему треснет.
    Старший сидит пока в городе. Мать ходит к нему часто: навещает, носит передачи. Писем Гошка почти не пишет, а если пишет, то с жалобами и просьбами присылать шерстяные носки и сигареты. Говорит: на них все остальное можно выменять. Ему виднее.

  9. Буду выкладывать этот рассказ Д. Емца частями. Так как он полностью не поместится. Разбивать на части буду так, как разбил сам автор, разделяя *** отдельные «главки».

    БЫЛО У МАТЕРИ ДВА СЫНА…
    рассказ

    — Кто там?
    — Домоуправление. Новые расчетные книжки.
    Едва мать повернула ключ, ее отбросили вместе с дверью и ввалились двое — без формы, один даже в свитере. Первый громоздких очертаний, жутко пахнущий бритвенным лосьоном, остался в коридоре, крепко придерживая мать за локти, другой — со скулами монгольской вытески — держа руку в кармане, прошел в комнату и спросил слитно:
    — Гюшилко?
    Младший сын в одних трусах валялся на кровати, слушал плеер.
    — Э-э?
    — Гэ-Ю-Шилко? — раздельно повторил вошедший.
    — Ну.
    — Одевайся. Поедешь с нами.
    — Куда?
    — На кудыкину гору собирать помидоры, — монгольские скулы взмахнули ордером.
    Гришка Шилко сел на кровати. Полноватый, нелепый, с изогнутым лирой тазом и гибким, словно пластилиновым лицом. Дракон на бедре, серьга в правой мочке, несколько высвеченных перьев на голове. Голос неожиданно толстый, глухой. Но в минуты волнения — как сейчас — с повизгиванием. Смех — одна непрерывная высокая нота. Обманчивая внешность — сознательно играет роль.
    Мальчик с надломом. В шестнадцать лет глотал четвертинку лезвия, еще раньше ушел из дома и две недели жил на вокзале — в подсобке у мойщицы туалетов. Она была очень жалостлива, эта уборщица унитазов и сладковато пахнущих, в пивных подтеках, кусочков непереваренной пищи. В подсобке, выходящей одной дверью в женский туалет, а другой в мужской, было удивительно чисто. Одуряюще пахло хлоркой. Под столом по ранжиру, во всей своей воинской, протертой газетами доблести, выстраивались собранные на вокзале бутылки. Увидеть их можно было, только если лежишь на топчане, щекой к колючей, в сине-красную полоску дорожке. От той мойщицы в памяти остались стреуголенные старостью ножки и цепкие руки, которыми она, не отрывая от пола, двигала по кафелю ведро.
    — Собирайся, давай! Целый день будешь ковыряться? — сердито повторили бугристые скулы.
    — Вы что са-авсем? Ба-альные? Я Григорий Шилко. Григорий? Ясно? Чё пристали? — закричал сын.
    — Как же, пристали… Одевайся давай, а то в трусах заберем. Сразу в камеру! – тут было произнесено несправедливое и обидное слово.
    — Сам такой! — взвизгнул Гриша.
    — Ты это кому, а? Мне?! А ну руки! — страшно возвысив голос, скуластый выдернул из кармана тусклую восьмерку наручников.
    Увидев наручники, Гришка скатился с кровати с другой стороны и загородился стулом. Скуластый замешкался, выбирая между тем, чтобы перелезть через загроможденный тарелками журнальный столик, и более простым маршрутом — через постель. Вспрыгивать на жирную посуду было чревато для новеньких блестящих ботинок, постелью же он ощутимо брезговал.
    Наконец, отбросив коленом столик, он схватил Гришку и стал решительно, но неумело, заламывать ему руки за спину. Один наручник он застегнул, а второй никак не получалось, хотя он дважды и двинул парня по шее.
    Тем временем в комнату вбежала мать, ухитрившаяся вырваться и, причитая, повисла на милиционере. Тот стал оттирать ее резиновым плечом, но при этом выпустил Гришку и тот, вскочив с ногами на кровать, запрыгал в одном наручнике — перепуганный, нелепый, крича: “Отвяжитесь! Не я, не я!” Другой, громоздкий, стоявший в дверях, его не ловил, а только расставил руки, чтобы Гришка не выбежал.
    Бестолковая такая ситуация. Он прыгает и матерится, мать плачет. Перекур в постановке: занавес опущен, Волк с Ягненком дружелюбно перекуривают в подсобке. Штатские тоже стояли озадаченные. Казалось, теперь все быстро разойдутся — люди не любят подвешенных ситуаций, в которых выставляются не в лучшем свете.
    — Ну а нужен-то кто? Муж? На кого выписали-то?
    — Не он, говорю, не он… Нет его, не живет дома! — мать кинулась к столу, схватила паспорт Гришки (там была дата рождения), потом свой паспорт, где на страничке “дети” плавали два штампа, потом побежала к соседям. И всё со слезами, с причетом, всегда отчего-то пугающим даже взрослых мужчин.
    Стали смотреть ордер — в ордере имени-отчества написано не было. Только инициалы, фамилия и год рождения.
    Скуластый и его напарник, слегка озадаченные, стали совещаться. Соседи тоже подтверждали, что не тот, другой. Да только эти двое в штатском уперлись. Не положено и все. Приказ. Не для своего удовольствия ходят. Для своего удовольствия на женах прыгают. Это пошутил тот, из коридора.
    — Ну да, биля, отпустим, а там окажется — не того. Очень нам надо, чтобы лампочку в задницу вкручивали. Заберем, а там пускай разбираются. Не он — не посадят. Он — посадят, — подытожил толстый. Добродушно так сказал, а Гришке велел:
    — Собирайся, парнище!
    Мать стала кричать, выть, хвататься за Гришку, не пускать. Её оттащили. Гришке дали переодеться в спортивный костюм, забрали и увели. Кстати, когда уводили, обнаружилось, что на лестнице был еще и третий. То ли курил, то ли страховал на случай чего — кто его знает. Он-то, третий, и придерживал дверь, чтобы мать не бросалась из квартиры и не царапалась.

  10. Ох уж эти родственники! почти святочный рассказ
    Дмитрий Емец

    Моим родственникам на литературном канале

    Миллиардер Павел Гаркуша, крепкий краснолицый старик, похожий на гнома, сидел в кресле возле бассейна и смотрел, как робот-садовник подстригает кусты в саду, придавая им идеально геометрическую форму. На лице миллиардера была написана хандра, которую страдавшие запором старики испытывают всякий раз после обеда.
    Возле кресла Гаркуши, парясь в строгом костюме, стоял его секретарь Игорь Сычев и преданно смотрел на воду.
    — Семьдесят лет — немалый возраст? — вздохнул Гаркуша. — Кто знает, быть может, это мой последний юбилей. Никогда нельзя быть ни в чем уверенным.
    — Позвольте заметить, что здоровье у вас хоть куда, — заметил секретарь. — В вашем роду все были долгожителями. Ваша бабушка в семьдесят пять лет вышла замуж на пятидесятилетнего и ухитрилась пережить своего мужа.
    — Помолчи, Сычев, — строго оборвал его миллиардер. — Ты не знал этой женщины. Лучше посоветуй, чем мне развлечь гостей на приеме. Во всяком торжестве всегда, знаешь ли, должна быть изюминка.
    — Вы многого добились в жизни, — уместно улыбнувшись, подтвердил секретарь. — Преуспевающая фирма по производству синтетического кислорода, геологические разработки на Юпитере, подземное домостроение в Африке и сеть магазинов сексуального самообслуживания… Положение обязывает устроить что-нибудь особенное.
    Гаркуша скромно улыбнулся белыми, недавно вживленными зубами и весомо сказал:
    — Мне не хотелось бы обманывать ожидания моих гостей. Я хочу, чтобы мой юбилей запомнился надолго. Мне не нужны пошлые или второсортные развлечения…
    Секретарь вздохнул. Он давно предчувствовал, что именно ему придется генерировать идеи. Именно за свежие идеи его и держали.
    — Может, устроить охоту на динозавров? Или пикник в мезолите? – для разминки предложил он.
    С тех пор, как в середине двадцать второго столетия изобрели машину времени, путешествия из прошлого в будущее и из будущего в прошлое вскоре сделались чем-то довольно заурядным.
    — Охоту на динозавров? Пикник в мезолите? Какая пошлость! Такие развлечения еще могут сойти для деревенщины, но для человека с моим положением…
    — Есть и иные варианты. Можно пригласить великих людей прошлого, например Царицу Савскую, Ивана Грозного, Наполеона. Они, я слышал, с удовольствием обедают на дармовщинку.
    — Знаю я этих дикарей, — поморщился Гаркуша. — На свое пятидесятилетие я позвал их по глупости, и они сорвали мне прием. Мелкие чванные людишки! Цезарь чуть что хватается за кинжал, Наполеон жалуется на геморрой, а Клеопатра пыталась отравить моего шофера. Знала бы она, почему он ее отверг…
    — Может… э-э… путешествие по кратерам Марса? — робко предложил секретарь. — Там, говорят, замечательные закаты…
    — Не знал, что среди моих служащих есть поэты… — презрительно сказал Гаркуша. — Мне нужно что-то действительно новое, а не твои дурацкие затеи! Расходы не имеют значения!
    Секретарь задумался. Неожиданно он отвернулся и провел рукой по черной полоске усов.
    — Я вижу, ты что-то задумал, Сычев. Опять какая-нибудь глупость? — нетерпеливо крикнул миллиардер.
    Секретарь осторожно присел на краешек соседнего кресла:
    — Знаете ли вы, какая существовала старая добрая традиция, в настоящее время, увы, забытая?
    — Ты с ума вздумал меня свести своей болтовней? – спросил миллиардер.
    — Имейте терпение. Напомню, что прежде в торжественных случаях вся семья собиралась вместе и в такой патриархальной обстановке справляла праздник. Все было чинно и солидно. Никаких путешествий во времени и охот на мамонтов.
    — Ты принимаешь меня за идиота, Сычев? — перебил его миллиардер. — Я что, сам не догадаюсь пригласить родных? Еще один такой гениальный план, и мне придется искать себе нового секретаря.
    — Вы не поняли меня,— вскочив, торопливо продолжал секретарь. — Я действительно хочу, чтобы вы пригласили родственников… но… терпение!.. всех родственников. Всех ваших непосредственных прародителей за последнюю тысячу лет. Не только отца и мать, дедушек и бабушек, но и прабабушек, и прапрадедушек, и дедушек ваших прапрадедушек… Всю, понимаете, пирамиду! Для машины времени нет ничего невозможного… Все приглашенные в костюмах разных времен и эпох будут восхищаться могуществом и богатством, силой и мудростью своего прапра… и так далее внука, и радоваться, сколь многого он сумел достичь. И потом пресса! Представьте себе заголовки газет: «Вся семья в сборе». «Умиленная прапрапрабабушка на юбилее внука», «Воссоединение рода спустя тысячу лет»…
    Миллиардер, прищурившись, уставился на своего секретаря.
    — Воссоединить семью? Ты не так уж и плох, Сычев! Каждый будет узнавать своих родителей и бабушек, те своих и так далее до бесконечности. Никого не надо будет представлять.
    — Кого мы знаем из своих родных? — демагогически развивал свой успех секретарь. — Самое большее деда, ну прадеда… А прапрадеда, а его отца, а отца его отца? Ведь каждый лишь часть пирамиды. И это воссоединение семьи после тысячелетнего сиротства совершите вы, вы!
    — Гм… — сказал миллиардер. — Пожалуй в твоей идее что-то есть… Традиционно и вместе с тем ново…
    Секретарь незаметно улыбнулся — клюнуло! Гаркуша был тяжел на подъем, но если загорался какой-либо идеей, невозможно было заставить его изменить свое решение. Возможно, это и было главной причиной того, что он преуспел.
    — И еще, — добавил Гаркуша, — рассылая приглашения, не забудь позвать ВСЕХ моих непосредственных родственников скажем, за последние две тысячи лет. Точнее, от Рождества Христова. Справишься?
    — Разработана программа, анализирующее строение ДНК. Банк ДНК составлен уже на пять тысяч лет. Не составит труда найти любого человека в любом веке… — сказал секретарь.
    — Тогда марш! Рассылай, рассылай!
    Когда секретарь ушел, миллиардер стал с удовольствием думать, какой замечательный юбилей он устроит. Вряд ли в его роду были люди более преуспевшие, чем он сам. Гаркуша преисполнился гордости и ощутил себя благодетелем всего своего рода.
    Он докурил оздоравливающую сигару и швырнул ее в бассейн, с удовольствием переполошив уборочных роботов.
    * * *
    Предстоящее событие получило хорошую рекламу в газетах и по телевидению. Миллиардер заказал громадный трехметровый торт с семьюдесятью свечами — торт выглядел традиционно и в меру экзотично. Подготовка к празднику шла полным ходом. Гаркуша забыл про послеобеденную хандру и жил ожиданием праздника.
    Накануне события миллиардер решил лечь пораньше. Назавтра ему предстоял богатый событиями день. Он лег в постель и включил кристаллофон. «Войну и мир» Толстого читал сам автор. Хорошо читал, но похуже, чем Гоголь «Выбранные места». «Тот, подумал миллиардер, был поартистичнее».
    Вскоре Гаркуша стал похрапывать… В ту самую минуту, когда автоматическая кровать перестала мерно покачиваться, согласно новейшему эффекту колыбельки, в комнату миллиардера ворвался Сычев. За ним озадаченно громыхали два охранных робота.
    —Все погибло! Погибло! – крикнул секретарь.
    Гаркуша привстал на кровати, нашарил на тумбочке очки и неодобрительно покосился на секретаря:
    — Чего тебе?
    — Все пропало. Нужно срочно отменить праздник! Хотя, боюсь, уже поздно.
    Гаркуша сдвинул брови.
    — Чего ты мелешь, Сычев? С какой стати я должен все отменять? Чего ты еще натворил?
    — Я только рассылал приглашения… Дал компьютеру команду! А потом взглянул на экран, чтобы узнать общее число приглашенных… Никто не думал, что это произойдет…
    — Что произойдет?
    — Позвольте мне все вам объяснить… Идея пригласить ВСЕХ родственников была неудачной…
    — Что? Это была единственная хорошая идея, которая пришла в твою пустую голову! – вспылил миллиардер.
    Секретарь усмехнулся, взъерошил волосы и бесцеремонно уселся на кровать, подвинув ноги миллиардера.
    — Возьмите калькулятор, — сказал он уже более или менее спокойно.
    — Я что спятил? Среди ночи?
    — Возьмите!
    Миллиардер внимательно посмотрел на секретаря и подозвал робота.
    — Что считать?
    — Сколько у вас родителей, запишите! — сказал секретарь. — Не удивляйтесь, просто наберите.
    Гаркуша еще раз посверлил заспанными глазами:
    — Ты что болван? Чтобы произвести одного человека нужно как минимум двое — это закон природы.
    — Верно. А бабушек и дедушек?
    — Четверо.
    — А прадедов и прабабок?
    — Восемь…
    — А их родителей?
    — Шестнадцать.
    — А дальше?
    — Тридцать два, а потом шестьдесят четыре… Кажется, я понял. Каждый раз их в два раза больше… Сада может не хватить…
    Секретарь усмехнулся:
    — Сада может не хватить… Это вы точно заметили… Итак, дедов вместе с бабками четверо — подумать только — всего четверо. Но у них тоже есть родители, заметьте. Значит 8, потом 16, потом 32, потом 64, дальше 128, дальше 256, потом 512, потом 1024, 2048, 4096, 8196, 16392, 32784… Каждый раз все умножается на два? 32784! Это только за последние триста лет. А за пятьсот? А за две тысячи? Вы успеваете, Павел?
    — Погоди, не тараторь! Дай бумагу!
    Схватив лист бумаги, миллиардер стал недоверчиво записывать:
    я – 1
    отец, мать – 2
    бабок, дедок – 4
    пра – 8
    —————1900 г
    прапра 16
    32
    64
    128
    —————-1800
    256
    512
    1024
    2048
    —————1700
    4096
    8192
    16384
    32768
    ————-1600
    65536
    131072
    262144
    524288
    ————1500
    1048576
    2097122
    4194244
    8388488
    ————1400
    16776976

    Гаркуша провел рукой по лбу. Ладонь у него была сухая, словно наждачная.
    — Боже! Хочешь сказать, что к нам прибудет такая куча народу?
    Секретарь, не церемонясь, забрал у него калькулятор.
    — Сколько вы там насчитали? 16 миллионов? Это пустяки. К нам приедет в сто, в тысячу раз больше!
    — Но почему так?
    — Вы хотели собрать родных за последние две тысячи лет? Всех родных от рождества Христова? — продолжал Сычев. — Подумайте сами. В среднем по статистике детьми обзаводятся в возрасте двадцати пяти лет. Это репродуктивный возраст. Значит, четыре поколения за сто лет. Верно? Тысяча лет — это сорок поколений. Будем считать округленно. Даже если тридцать поколений – это ничего не поменяет.
    — Всего только сорок!
    — И это только за тысячу лет. Две тысячи лет — это восемьдесят поколений, два в восьмидесятой степени. 280! Понимаете, какое это число? Какой-то жалкий 1,21 триллион триллионов 1.210 000 000 000 000 000 000 000 — по полтора миллиарда родственников на каждый принадлежащий вам рубль. Можете перепроверить… 2х2х2х2 и так восемьдесят раз!
    Павел Гаркуша долго молчал, тупо глядя на исписанный кругом блокнот. Потом он произнес:
    — Похоже, все верно. Никогда не подозревал, что у меня такая куча родни… Похоже ваши расчеты верны, но чтобы триллион триллионов… Как они могли жить в одно время, на одном срезе? И это только мои родственники, а ваши? А родственники моей покойной жены?
    Сычев наклонился и неуклюже поцеловал Гаркушу в щеку. Тот негодующе уставился на него.
    — Ты что? Офа… офонарел?
    — Это я вас по-родственному… Триллион триллионов людей просто не могли жить одновременно на земном шаре — верно замечено. А это значит… это значит, что все люди на Земле родственники…
    Они сидели рядом на кровати. Два растерянных человека. Два родственника. Ночник – миллиардер был старомоден – отблескивал красным глазом на хромированных панелях роботов

  11. Только если с вирусом простуды. =)
    К сожалению, рассказ, хоть и короткий, в пост не поместился.
    Если желаете, можете скачать тоже самое вот тут.

  12. на злобу дня прикрепляю рассказ о конце света, который был написан, судя по замечанию самого автора несколько лет назад. Но именно в эти дни принял новое звучание.

Комментарии запрещены.